Вы просматриваете: Главная > Культурная жизнь > Таня Артимович. И здесь наступает конфликтная зона

Таня Артимович. И здесь наступает конфликтная зона

Как Академия Искусств превращается в учреждение, где в ячейках БРСМ готовят кадры «для производства театральных продуктов», почему белорусскоязычный человек каждый раз выходит на улицу будто на войну, что делать искусству, когда «красивые» формы эксплуатирует массовая культура. Татьяна Артимович — театральный режиссер и редактор портала partisanmag.by — новый герой в серии Generation.by про первую генерацию белорусов, которая подрастает в независимой стране, «Кем я стану, когда вырасту».

Если у нас 40 театров, давайте все 40 сделаем авангардными

Когда-то в нулевых кофе «Жокей» казалось очень вкусной, а позже начали появляться другие сорта и ты понял, что, оказывается, «Жокей» — полная лажа. С театром то же самое. Если у тебя нет с чем сравнивать, если нет зрительского опыта, ведь к нам редко приезжают авангардные театры, поэтому конечно и кажется, что это нормально. Я же не призываю, что, если у нас 40 театров, давайте сделаем все 40 авангардными. Ну сделайте хоть один! Почти все руководители театров ежегодно говорят: «Зритель на это не пойдёт», на что я задаю вопрос: «А вы пробовали?». Каждый раз на спектаклях Свободного театра аншлаги. Современные театры вроде московского Тэатра.doc поднимают общественные темы. Есть вопрос, который рэзанула общества, театре на него реагируют. А разве у нас не будет спроса на актуальные темы? Вот, например, в Центре современной драматургии всегда на чытках полные залы и каждый раз половина зрителей говорит: «Я и не знал, что театр может быть таким».

Это «у нас ничего нет» стало уже фактически знаковым

Очень странно для меня, как работы белорусских авторов воспринимаются своими же, это какой-то феномен этого места. Люди не хотят видят своих культурных героев. И это «у нас ничего нет» стало уже фактически знаковым, но оно абсолютно не определяет ничего, даже в период нулевых. Хорошо, что этот миф потихоньку начинает уходить. У нас есть интересные музыканты, художники, режиссеры.

Пахераная мечта

В шесть лет я посмотрела фильм «Анна Павлова» и так уразілася, что сказала маме: «Все, я буду балериной!» Попала в балетную студию бывшей солистки нашего балетного театра. Наступил четвертый класс, после которого нужно было поступать в колледж. Я пошла на первый отборочный тур, меня посмотрели и сказали: «Широкая кость, балерины из тебя не будет». Сложно было принять такой вердикт, были слезы, долгое период не могла смотреть балетные спектакли, проезжать без слез около колледжа. Какое-то время еще занималась в студии, но мечта была пахерана.

Революция

Начался период юношеской самоидентификации, пошли неформальные тусовки. Это должно было случиться. В школе я была отличницей и молодцом, но внутри чувствовала, что что-то не подходит, что хочется делать то, что «молодец» вроде не имеет право делать. И произошла революция: сначала грандж, который перешел в панк, потом пришло увлечение более весомыми музыкальными направлениями. Но я продолжала оставаться отличницей, и это меня спасало, потому что, если были какие-то вопросы по поводу поведения, то писали что-то в дневник, но дальше дело не шло: все же пятерки, что тут поделаешь. Для меня это было важно, была такая амбиция — быть в авангарде.

«Зовите меня господин Серж»

В девятом классе нам преподавал белорусский язык и литературу замечательнейший человек, который открыл нам вообще всю белорусскую культуру. Ведь обычно русский язык и литература в школе — это такой «совок», села да березки. А учитель наш сразу пришел в таком шарфе, накинутом на европейский манер, и сказал: «А чего вы встали? Сидите. Зовите меня господин Серж». Ну, мы, конечно, сразу в него и влюбились. Он нас учил латинице, Мицкевича в оригинале читать наизусть, писали эссе по статьям Сергея Дубовца и Валеркі Булгакова из «Нашей Нивы», читали Игоря Бобкова.

Девочка на режиссерское отделение — это как-то странно

В конце 10-го класса я решила, что пойду в Академию искусств и больше никуда. С первого раза на бюджет не поступила, но это было нормально: девочка после школы на режиссерское отделение — как-то странно. Год работала нянечкай в детском саду. Я не могла с детьми строить отношения по вертикали, поэтому очень часто происходило так, что мы плакали друг от друга: они выбрасывали очередной брык, я не выдерживала и принимала жесткие решения, потом мы мирились.

Вдруг начали организовываться какие-то ячейки БПСМ

Мы проводили в Академии с утра до 12 ночи семь дней в неделю. Ничего вокруг больше не существовало. Но потом как-то все начало меняться. Я вообще застала упадок именно той легендарной Академии. Вдруг начали организовываться какие-то ячейки БПСМ, начали запрещать сначала приходит заниматься в воскресенье, потом начали говорить, что ты должен уйти из Академии не позже девяти часов вечера. Разумеется, официально и раньше было нельзя оставаться допоздна, но все знали, что Академия — специфическая ВУЗОВ, там люди остаются не потому, что они хотят побухать, а потому что занимаются работой.

Кадры для «производства театральных продуктов»

Как-то вызвали меня в деканат и сказали: «Ты староста курса, должен вступить в БРСМ». Я сказала, что не буду. У нас было шесть человек на курсе, мы все отказались, а поскольку все были минчане, припугнуть лишением общежития не могли. Но это все я поняла после, ведь тогда была еще юной, не понимала, что происходит, только Чехов и театр вокруг. Так постепенно Академия превратилась в учреждение, где готовят кадры для «производства театральных продуктов». Изменения в Академии совпали с изменениями в стране, во всех учреждениях началась бюрократизация и эта «бульбатызацыя». Если в творческой ВУЗОВ заставляют вступают в БРСМ, ни о каком искусстве речи идти не может. Когда начинают художникам говорить, что можно, а что нет, на этом искусство и свобода творчества заканчиваются.

Небо может иметь много-много оттенков

Так стался, что со своим однокурсником я поехала на стажировку в Санкт-Петербург до режиссера Анатолия Правдина. И у меня взорвалась… Вот тебе кажется, что небо может быть не только голубым, а много-много иметь разных оттенков. А тебе говорят, что нет, оно должно быть только голубым, а внутри что-то сопротивляется. И вот мы приехали в Петербург и вдруг поняли, что действительно небо может быть бесконечным в своих вариациях.

Можно делать качественные спектакли, без претензий на шедевр

Мы столкнулись в Петербурге с такой вещью, что, если ты делаешь работу, тебе не говорят, что ты «профнепригодный», но: «Окей, давайте разбираться». И вы начинаете с мастером на равных работать, категорий «плохо» или «хорошо» не существует, это учеба. Мы открыли совершенно другое измерение обучения. Есть безусловно феноменальные люди, которые имеют талант, воображение, они входят в историю. Но в принципе театральный режиссер — это профессия, которой можно овладеть и делать качественные спектакли, без претензий на шедевр.

Не путь жизни, а какая-то «Война и мир»

На четвертом курсе мы должны были сделать преддипломную актерскую работу, а на пятом — диплом по режиссуре. Но мы с моим однокурсником захотели сделать эту актерскую работу без руководителя, ведь вернулись из Петербурга совсем другими людьми. Мастер курса согласился, но преподаватель по актерскому мастерству поставил два балла, причем я понимаю, что ставить, не потому что работа была плохо сделана, а потому что я пошла против и сделала самостоятельную работу. Таким образом, меня посылают на пересдачу. Потом происходит удивительная беседа с одним из преподавателей, он говорит, что на меня кто-то влияет, а я объясняю, что понятно, что все может быть не так. «Ну тогда тебе действительно надо уезжать», — говорит он. И на следующий день я снова уехала в Петербург. И вот получается, что у меня не путь жизни, а какая-то «Война и мир», ведь дальше все только началось.

Уличный театр

Считаю, что мое обучение закончилось именно в Правдина, три года я работала в его театре. Параллельно работала на других работах, чтобы иметь возможность снимать жилье. Сначала хотелось зарабатывать деньги исключительно творчески, а про уличный театр я мечтала еще в Академии: там усвоила ходули, жанглёрства, научилась стэпіць. Таким образом, взяла классический образ французского мима и стояла около Невского проспекта, открывала чемодан и замирало, а когда бросали деньги, оживала.

«А что ты можешь делать?» — «Все»

Как-то в Петербург приехал Слава Полунин со своим снежным шоу. Я понимала, что денег на билет у меня нет, поэтому один шанс попасть на шоу, это встретить его на улице и попроситься волонтером. И вот иду я, вдруг поворачиваю голову и смотрю: сидит на лавочке Полунин, один. Я до сих пор никогда к незнакомым людям не подходила и ничего не просила, 10 минут себя боролась, подхожу и говорю: «Возьмите меня волонтером», он посмотрел: «А что ты можешь делать?» — «Все». Так и оказалось, делала почти что все, помогала инженерам, убирала снег, участвовала в перформансе японского хореографа. Это был невероятный месяц для меня, я видела спектакль из всех точек, пережила все этапы возникновения этого чуда.

Если ты чем-то действительно увлекаешься, готов этим заниматься все время

Работала еще в питерской книжном магазине. Там продавали редкие книги по различным видам искусства. Считаю это моей главной образованием, ведь таких книг в Беларуси вряд ли найдешь. А покупателями там были, разумеется, искусствоведы, фотографы, даже главные архитекторы Питера. Оканчивалась работа в пять часов вечера, а шестой я шла в театр на репетиции до самой ночи. Так почти каждый день. Если ты чем-то действительно увлекаешься, готов этим заниматься все время.

«Что я наделала?»

После трех лет жизни там, понятно, нужно что-то делать дальше, либо получать вид на жительство и работать стала, либо уезжать. А внутри что-то тянуло обратно, и я решила вернуться в Минск. Первые несколько месяцев адаптации было трудно, были моменты, когда я думала: «Что я наделала?». Но это все по той причине, что я не была еще знакома с альтернативным, с нетэатральным сердцевиной, с которым все меньше находила взаимопонимания. Когда я начала изучать бэкграунд белорусского контекста, увидела, что все в нас есть, как по факту, так и потенциально.

«Красивые» формы эксплуатирует сегодня массовая культура

Невозможно делать о красоте «красивым» искусством. «Красивые» формы эксплуатирует сегодня массовая культура, поэтому искусство должно действовать каким-то другим способом. Именно, чтобы выводить зрителей из зоны комфорта, провоцировать на вопросы. Поэтому, по моему мнению, нам очень не хватает таких смелых провокационных авторов.

Конфликтная зона

Как-то жила я месяц в Польше и там разговаривала все время по-белорусски, а поляки – по-польски. Так мы друг друга прекрасно понимали. Вернулась и автоматически продолжала разговаривать по-белорусски. И не то, что на улице на тебя странно смотрят, а еще и твое окружение все время спрашивает: «А почему это ты по-белорусски?». И здесь наступает конфликтная зона, каждым разом будто отправляешься на войну. Я какой-то период сопротивлялась, потом устала. Это на самом деле очень больной вопрос, но я бы хотела выйти за пределы мнения, что только язык определяет национальность. Она один из элементов. Когда пишут «русскоязычная белорусская культура не существует», это неправильно. Есть, например, белорусские авторы, разговаривают и пишут по-русски, ну так исторически сложилось, так как они могут не относится к Беларуси, если работают именно с Беларусью?!

Ты должен быть как все

Белорусы, на мой взгляд, очень консервативны и нетерпима. Мне кажется, у нас есть очень много мифов, которые можно легко разрушать. Люди у нас очень нетерпима, они не принимают другие мировоззрения, формы жизни, что-то новое, в головах существует много различных стереотипов. Ты должен быть как все. Мне не хватает здесь терпимости к другому, нет правильного или неправильного мнения, каждая мысль имеет право на существование.

Музей-«музей»

Что касается театра, моя главная позиция — должно существовать много различных форм, в том числе и классический театр. Музыка есть также классическая, и джаз, и экспериментальная, так же и с театром. Безусловно, не нужно, чтобы на сцене академического театра имени Янки Купалы шла суперавангардная постановка. Другое дело, что предлагают под вывеской «классика». Сегодня как-то странно ставить Шекспира, как пятьдесят лет назад. И получается, что мы ходим в такой музей-«музей», где стоит запах мертвецов. Даже, кстати, в современных, пока, к сожалению, изредка белорусских музеях придумывают какие-то новые формы, интерактив вводят, ведь странно было бы просто выставлять экспонаты.

Молчать — это тоже позиция

Вопрос, может ли художник быть аполитичным, сейчас активно обсуждается в белорусском арт-сообществе, особенно в визуальном искусстве. Но не иметь гражданской позиции, это тоже позиция. Молчать — тоже позиция. Для себя я решила, что сегодня четкой грани между гражданским и художественным нет, это все очень плотно связано.

«Пора уже становиться серьезным человеком»

Себе постоянно говорю: «Пора уже становиться серьезным человеком», но что-то не получается. Недавно произошла такая штука, что мне нужно было лететь в иностранный город, а потом я узнала, что после надо ехать поездом на побережья, почти на другой конец страны. И меня охватила какая-то паника: это нужно будет искать вокзал, поезд. Хотя английский язык я знаю, на самолетах летала, на поездах ездила, но откуда страх— неизвестно. Так и не поехала.

Захотел одеть платье — одел

Мне как-то Паша Пряжко рассказывал, что он гуляет по Нью-Йорку и видит: на улице навстречу ему идет такой темнокожий качок в обтянутой женской платье. Идет себе, и никто на него не обращает внимания. Вот это свобода, захотел одеть платье — одел. У нас бы никто не захотел бы, а если захотел бы, это была бы революция, а если еще и одел бы, то это была бы уже другая революция. И скорее всего, кто-то получил бы по ребрам.

Обсуждение закрыто.