«Генерация активности»: Анастасия Лойко о том, как защитить от человека его права

Чем живут в Беларуси арт-активисты, защитники прав человека, борцы за права удобно пользоваться велосипедами в городе, за права домашних животных на собственную жилплощадь, за свободу программного кода и сексуальной ориентации. Кто-то ежедневно мутить свой гремучий коктейль активизма одновременно в разных сферах, кто-то же наоборот осторожно не выходит за строгие пределы выбранной деятельности. Но все эти активисты объединенные удивительным свярбеннем, которое заставляет двигаться застойная белорусское воздуха и постепенно падтоплівае окрестности. О том, что управляет новым поколением белорусских борцов за справедливость, в серии Generation.by «Генерация активности».

Невысокая девушка в даўгой юбки с темными волосами и сострадательными глазами. Анастасию Лойко видят в судах, под отделами милиции или около Окрестина с передачей в руках. Номер ее мобильника знают на память политические активисты, чтобы обратиться в экстрэных ситуациях за помощью. В ближайших планах Анастасии – реализовать мечту и провести семинар по правам человека для белорусских милиционеров.

Пять лет правозащитной деятельности, сотни задержанных, тысячи исписанных бумаг. С детства хотелось помогать кому-то, но юридическая сфера затянула к себе будущую правозащитницу случайно.

Вышла за шоколадкой и оказалась первой в автозаке

Были большие споры с матерью, куда поступать, очень хотела пойти в радиотехнический, ведь гуманитарными науками заниматься мне совсем не хотелось. Но мать настояла, чтобы я пошла на юриста. В итоге поступила в юридический колледж. В таком возрасте трудно самой решать, кем хочешь стать.

– Как ты оказалась в правах человека?

– Я однажды занималась регистрацией одного общественного объединения.

– «Молодого фронта»?

– Да, но я не особо люблю уточнять такие штуки. В том плане, что, безусловно, это очень важный для меня этап жизни, но теперь, когда ты занимаешься правами человека, очень важно сохранять политическую нейтральность. И когда я попала в права человека, за мной вот этот шлейф ассоциаций с политическим движением очень долго тянулся, хотя по факту я занималась там чисто юридической работой.

И вот когда я занималась регистрацией, там был целый список отказов. Меня это очень поразило. Так в колледже учили, что право должно защищать интересы, все так высоко и красиво. Там была такая отказ из-за того, что у членов организации были административные и уголовные ответственности. Причем эти ответственности были за «деятельность от имени незарегистрированной организации». Получалось, судили за то, что организация незарегистрированная, а когда пытаешься зарегистрировать, то отказывают, потому что обречен. Для меня это было очень странной ситуацией.

Именно в то время я впервые познакомилась с правозащитниками: Ольгой Смалянкай, Юрием Чавусавым, Еленой Тонкачевой. Дело дошло до Верховного суда, который снял все отказы кроме одной. Именно той, которая меня больше всего поражало. Я вышла и решила забрать документы из юркаледжу, ведь на кого вы учите, если на практике такое происходит?

– Что остановило?

– Это был август и отпуск в отделе кадров, а пока пришел сентябрь, я немножко отошла. Целый последний курс колледжа прошел в раздумьях, чем можно заняться и как можно применить эти знания в правильный направление.

– Как давучылася? Очевидно что ощущалось давление на учебе…

– Было очень смешно, наш корпус был возле главного корпуса КГБ и к нам в столовую ходили кушать Кгбшники. Поскольку я хорошо училась, то ко мне не было особых претензий. Разве однажды пытались завалить. Я проходила преддипломную практику в администрации Ленинского района. Меня во время этого задержали сотрудники РУВД Ленинского района. И задержали вместе с Дашкевичем и подобными ребятами. Вызвал директор колледжа через два дня и прочитал лекцию о вреде общественной деятельности, начались разговоры с начальством по месту практики и мне дали понять, что если я практику не прохожу, то меня исключают.

Интересная ситуация в целом с этим задержанием была, тогда было собрание организации («Молодого фронта» — прим.) и когда я пришла, мне подруга говорит: «Ты зачем пришла? Сейчас же задержат, а у тебя же последний курс, иди отсюда». Ну я так немного обиделась, вышла и подумала, что посижу я на качелях во дворе и хотя бы пафоткаю, как вас будут задерживать. Каталась на качелях два часа, потом решала пойти купить хотя бы шоколадку какую-то, вышла из двора… и так я оказалась первой в автозаке.

Мне оставался неделю на практике и это был настоящий ад. Гоняли по самых тяжелых работах. А когда я пришла защищать эту самую практику, были рекомендации и достаточно хорошо подготовленный текст. Я защищалась первая, все рассказала, на все вопросы ответила, а они напоследок: «А мы не знаем, что с вами делать, посидите, подождите». Просидела часа четыре, последняя заново сажусь, рассказываю то же самое. Они заново: «Подождите». В итоге они мне поставили семь баллов и отпустили. Но для меня это был большой шок. Видно у них была установка меня завалить, но формально не было оснований.

Где твои однокурсники, встречаешь их в судах по ту сторону?

– После колледжа у нас было распределение и много кто пошел судебными исполнителями. Первые годы очень много встречала и было даже так немного смешно. Когда меня судили, на суде секретаршей была девушка, с которой мы два года правучыліся в одной группе. Не очень конечно приятные моменты. Она поздоровалась, выполнила свою работу и ушла.

Однажды встретила мальчика из соседней группы, который не очень хорошо учился и у меня часто списывал. Он уже стал прокурором. Это было дело, А Еременко, если ему «вешали» превентивный надзор. Была достаточно интересная встреча в коридоре. Мы поздоровались, я спросила, что он здесь делает. «Работаю», — говорит. — «Догадываюсь, кем ты здесь работаешь» и пошла.

Еще в 2010 году перед выборами около нашего офиса тусовались сотрудники в штатском. И один из них был парень, который учился в колледже на курс старше меня. Тогда нас задержали. Мне было очень непонятно, мы вот учились в одном колледже, нам преподавали одинаковые вещи, одинаковые преподаватели. В результате один делается таким вот сотрудником милиции, а другой правозащитникам.

«Ну да, деструктивный характер, как еще можно охарактеризовать мою деятельность?»

После колледжа Анастасия уже полностью ушла в праваабарону, одновременно поступив на третий курс заочного отделения юридического факультета БГУ.

У меня был период, когда я думала, чем заняться: или правами человека, или стать фотографом. Пока думала, меня пригласили на собеседование в «Весну» и так все и решалось.

– Как происходило обучение на юрфаке? В то же время исключали Таню Шапутько…

– С Таней была очень неприятная ситуация. Я знаю, что потом преследовали девушек, которые собирали за нее подписи и в результате большая часть сдалась. Юрфак на все способен, поэтому я с опаской ко всему относилась.

Когда я отбывала арест, боялась, что меня исключат. Но тогда нам дали просто строгие выговоры. Я пыталась быть как можно менее незаметной. Все равно чувствовалось, что декан и его заместитель знали, кто я такая, ведь всегда первые здоровались. В целом было очень страшно куда-то влезть, потому что тебя могут исключить. Особенно перед матерью было бы неловко. Поэтому у меня была такая большое облегчение, когда я закончила.

Одногруппники любили пошутить. Была например очень смешная история на предмете по идеологии. Преподаватель, такой отставной милиционер, однажды пришел, по программе у нас была одна тема, а он дал читать какую-то очередную речь президента. И одна девушка встала и сказала: «Подождите, у нас по программе другая тема». Он спросил у нее фамилию, записал себе, мол, на зачете мы с вами поговорим. На зачете уже он раздает вопросы людям по списку, доходит до нее и говорит ей вопрос об оппозиции в Республике Беларусь. А она опаздывала и одногруппники начали шутить: «Она опаздывает, дайте этот вопрос лучше Насти!» Но он видно не понял и сохранил этот вопрос для нее.

– Как вообще было учиться, если преподаватели такие известные личности, тот же Василевич?

– Поскольку я училась на заочном, у меня было не очень много коммуникаций. Плюс у меня была хорошая подготовка колледжа. Мне очень жаль, что у меня не преподавал тот же Василевич, ведь было бы очень интересно много о чем с ним поговорить. Иногда хотела сходить к нему на кафедру на прием. Хотя на самом деле преподаватели очень разные. Я часто жалею, что не записывала их рекомендации по изменениям законодательства, ведь по таким канспектах можно было бы сейчас подготовить серьезную комплексную реформу, просто записывая за ними.

– А был предмет «права человека»?

– Да, у меня были просто космические впечатления. На первой лекции преподаватель диктует список литературы и называет одного брестского преподавателя, который сотрудничает с БХК. Но потом добавляет: «И в Беларуси тоже есть правозащитные организации, но они носят деструктивный характер, поэтому будьте осторожными при пользовании этими источниками». Ну да, деструктивный характер, как еще можно охарактеризовать мою деятельность?

– А как мама отнеслась к твоей «деструктивной» деятельности?

– Мать очень много задавала вопросов, я объясняла ей юридические разные штуки, говорила, что ничего плохого не делаю, и отчасти ее это устроило. Если в начале 2011 году у меня был обыск, ко мне приехали Алесь Беляцкий и Олег Гулак. После обыска они подвозили матери на работу и так она познакомилась с Александром. Очень он ей понравился, и когда началась уголовное дело против него, переживала.

«Моя совесть мне пока не позволяет уйти»

За годы работы в Весне я начала чувствовать большую ответственность за людей, за то, что происходит. Поэтому, когда я уезжаю за границу, я не отключаю телефон. Если я физически не могу отвечать, то оставляю телефон напарницы и она на него отвечает. После выборов, например, я была одна в офисе, ведь все остальные были в судах, милиции. И у нас на офисе был городской телефон, который звенел каждую минуту, мобильный офисный, который звенел каждую минуту, и мой личный, который звенел каждую минуту. Расхваляваныя мать, бубулі, которые кричали в панике. И чтобы поесть, я отключало телефоны, ела и потом заново включала.

Есть определенная категория людей, которые также обращаются к нам. Это люди с психическими заболеваниями, особенно ощущается всплеск по весне. У меня был такой любимый персонаж, за ним дома охотились спецслужбы. И мой любимый рассказ был о том, что его пытались убить три раза и на третий у них получилось.

Часто люди обращаются и говорят: «Мы свои». Думают, что для нас это важно, каких они политических взглядов. А у нас абсолютно нейтральная позиция, когда мы видим, что чьи-то права нарушаются, мы будем их защищать. Мы не имеем права принимать ничью политическую сторону.

Я мечтаю провести семинар по правам человека для сотрудников милиции. Как-то с Ластовским была интересная история. ГАИ проводило очередную акцию «перехват», и Ластовский писал в твиттер о том, что ищет волонтеров. Я ему написала, что я могу представить вам людей, а мы вот проведем семинар по правам человека, на полтора часа. На что он ответил, что он такие вопросы не решает, но обещал посоветоваться с руководством 🙂

Была наблюдателем в Киеве во время массовых акций. Тогда у меня был такой интересный маршрут поездов Минск-Вильнюс, Вильнюс-Киев и пересадка 40 минут. Я позвонила матери во время пересадки и сказала, что я еду в Киев. На что она достаточно спокойно неожиданно для меня отреагировала. Белорусский паспорт там это что-то волшебное. Когда позже были суды, Леша Казлюкоў и Миша Мацкевич хотели попасть на суд и там был просто большой толпа, они просто достали белорусские паспорта и начали громко говорить: «Наблюдатели! Наблюдатели!» и все так расступились, и конвой их пропустил.

Я понимаю, что права человека – это определенный щит. Насколько они эффективнее работают, на столько сильнее щит. У меня ощущение, что у нас он настолько хрупкий, настолько мало там людей работает, что если один человек уйдет, то может появиться проблема. Моя совесть мне пока не позволяет уйти.

– Через себя пропускаешь каждую проблему?

– Стоило бы какую-то дистанцию выстраивать, но у меня есть особенность, что я не могу решать проблему, если через себя не пропускаю. На меня даже иногда другие ругаются, что я начинаю переживать вместо того, чтобы сесть нормально и подумать. Но для меня это очень сильная мотивация. Плюс мне очень помогают религиозные вещи, я ўніятка.

– Твое письмо в МВД с просьбой о неприменения оружия против преступника в случае если ты будешь заложницей – это также связано с религией?

– Да. Плюс еще мне очень не нравится тенденция, когда сотрудники милиции беспричинно применяют оружие. Зачем стрелять на поражение, если можно начать переговоры? А поскольку я еще против смертной казни, а убивать еще до суда, это вообще… И вот я надеялась, что то письмо зматывуе их искать альтернативные пути. Есть такое понятие «абсолютное право», так вот существует свобода от пыток. И мы часто на семинарах задаем вопрос: «Пытать нельзя. А террористов можно?» И интересно, что много кто считает что действительно террористов можно пытать. Так какое же это тогда абсолютное право? И много кто говорит, вот бомба заложена, и если не начать пытать, он не скажет где. Так он может сказать, а может не сказать. Есть смысл искать альтернативные пути, а пытать или убивать – это самое легкое. В целом очень жаль, что позиция большинства за смертную казнь, это позиция такая: лишение тех, кто им не нравится. Они просто не хотят его видеть, а то, что возможно само общество до такого состояния его привело, мало кто об этом хочет задумываться, к сожалению. Всегда найдутся люди, которые отстаивают «за». И это месть, месть, месть.

«Мы не хотим быть там, мы здесь»

На сколько спускать руки, на столько оно будет продолжаться. Например, жалобы на действия сотрудников милиции, кажется: какой смысл? Но потом в неформальной беседе понимаешь, что им было неприятно получить жалобу не только психологически. Ведь это влияет и на распределение премий. Сам факт существования жалобы дает основания лишить ее. Хотя конечно этого не останавливает их от ложных показаний в суде.

Для меня самое страшное, когда люди понимают, что они делают что-то неправильно, продолжают это делать и только ищут оправдания. Хотя с другой стороны идейно убежденные могут быть куда хуже.

Недавно было принято постановление пленума ВС о публичности судебных процессов. Мы считаем, что в том числе и благодаря усилиям правозащитников. Наши наблюдатели, если не попадали на процесс, если их не пускали, например, всегда писали жалобы. И откуда еще Верховный суд мог проверить, что существует такая проблема, только через эти жалобы. Мы сейчас провели небольшой мониторинг, как это работает, выяснилось, что не все судьи знают о существовании этого документа, поэтому будем работать в этом направлении.

Даже внутри гражданского общества нас часто воспринимают как политическое движение. Мы всегда говорим: нет, мы не хотим быть там, мы здесь и меняем ситуацию независимо от того, кто придет к власти.

Невеселое праздник

10 декабря в целом это такой праздник для меня со слезами на глазах. Потому что 10 декабря 1948 года была Декларация, это был такой прорыв, все лучшее. Ни одна страна открыто не говорит, что это плохой документ. Но мы видим, что происходит на самом деле. Нет ни одной страны, которая бы соблюдала права человека полностью. Международные институты не работают. Яркий пример сегодня – это Украина. А как было в Руанде в 94 году – пока ООН думала, что делать, погибло очень много людей. И таких примеров много.

Гражданское общество — это не то, что есть внутри одной страны, а и международное сообщество, которая понимает проблемы другой страны и воспринимает их как общую беду.